Воображаемый разговор Баха с Э.Г. Хаусманом

Опубликовано в журнале "Искусство", №16(376),
16-31 августа 2007 (И.С. Бах)

  - Господин Бах, я, наверное, не первый, кто вас пишет?
  - Да, было несколько портретов. Я их не собирал. Все они где-то хранятся. Был один портрет, он висел у Кирнбергера, но давно пропал. Жаль, конечно. Зато мне потом дали почитать любопытную историю, рассказанную Карлом Фридрихом Цельтером в одном из его писем к Иоганну Вольфгангу Гёте. Это уж было лет через пятьдесят после моей смерти. «У Кирнбергера был портрет его учителя Себастиана Баха, которым я всегда восхищался; он висел между двух окон над клавесином. Один лейпцигский торговец холстом, который видел Кирнбергера, когда он, будучи учеником школы Св. Фомы, ходил по улицам Лейпцига, распевая с другими учениками, приехал в Берлин и решил своим посещением почтить знаменитого тогда Кирнбергера. Едва только сели, как торговец восклицает: «Господи Иисусе! Да у вас ведь висит наш кантор Бах; и у нас в Лейпциге он есть в школе Фомы. Грубый был человек; не мог, тщеславный дурак, заказать себе портрет в роскошном бархатном камзоле». Кирнбергер спокойно встает, подходит к гостю и, поднимая обе руки, кричит, сначала тихо, потом все громче: «Убирайся вон, собака! Убирайся!» Торговец, перепуганный до смерти, стремительно хватает шляпу и палку, ищет руками дверь и быстро выбегает на улицу. Кирнбергер велит снять портрет, обтереть его, вымыть стул, на котором сидел филистер, и затем, прикрыв портрет платком, снова повесить его на старое место. Когда же его спрашивали, что означает этот платок на стене, он отвечал: «Оставьте! За ним скрывается нечто!» По этому поводу и возник слух, будто Кирнбергер сошел с ума».
  - Да, для учеников вы были просто кумиром и богом.
  - Для кого как. Учеников за всю мою жизнь у меня было много. Те, кто были способными, ко мне привязывались, малоспособным со мной было трудно, да и мне с ними. С учениками я переиграл много музыки — и своей и чужой. Помню, лет десять назад мы здесь, в Лейпциге, с моей Музыкальной коллегией еженедельно давали по два концерта, особенно любили играть в Циммермановском саду, в тамошней кофейне. Мицлер часто писал об этих концертах в своей «Музыкальной библиотеке» еще до того, как меня избрали в его Общество[3]. Вы слышали мои клавирные концерты, те, что со струнными? Многие из них мы играли там. Я писал для одного, двух, трех и даже четырех клавесинов. Мои сыновья могли со мной играть. Я играл с сыновьями и учениками, а Вагензейль в Вене тоже написал для четырех клавесинов, чтобы играть самому с тремя своими дочерьми. Жидковато получилось. Да и чего можно ждать от девиц!? Концерт этот где-то затерялся и долго пролежал в архивах, никому не известный. Его откопала Альгримм, разослала по миру ноты, и вот собрались четверо клавесинистов из разных стран в Берлине и сыграли: Альгримм за папашу Вагензейля (уже забавно), его партия потруднее, а компания с Майкапаром - за дочурок. Кажется, все повеселились. Тогда и мой концерт для четырех клавесинов они сыграли. Ну как же, целое событие - собрать четыре клавесина в одном месте.
  - А ваши-то дети как? Они ведь тоже музыканты?
  - Ох, как все сложно в жизни! Самый способный мой старший — Вильгельм Фридеман. Я завел для него специальную нотную тетрадь и записывал в нее все, что давал ему разучивать. Кое-что я писал прямо на уроке, а порой не дописывал до конца пьесу, а он должен был ее завершить исходя из моего начала. Все это где-то сохранилось[4]. Не он один играл - другие ученики тоже. Был у меня, кстати, один очень хороший — Людвиг Кребс. Потом все повторяли мой каламбур: «В моем ручье (Bach) только один рак (Krebs)». Так вот, в Нотную тетрадь Вильгельма фридемана были записаны первоначальные варианты двух- и трехголосных инвенций, много прелюдий из «Хорошо темперированного клавира». Он довольно хорошо играл на органе. А все потому, что учился по моей «Органной книжечке». Я ведь ее тоже для него писал. Каждый молодой органист должен выучить из нее хоралы, а еще играть все мои Трио-сонаты. Их шесть. Да и все мои циклы — по шесть пьес одного рода: Английские и Французские сюиты, Партиты, Бранденбургские концерты, виолончельные сюиты.

  - Почему так?
  - Неужели не ясно? Это же символизирует шесть «рабочих» дней творения! Мои ученики это усвоили, и второй мой сын, Карл Филипп Эмануэль, многие свои сонаты тоже группировал по шесть. Кстати, он-то после моей смерти считался «Великим Бахом», хотя Вильгельм Фридеман талантливее. О нем, моем первенце, я смело могу сказать словами Евангелия: «Вот сын мой возлюбленный, в нем мое благоволение». А как он кончил! Ведь из-за своего вздорного характера и дурных пристрастий он чуть ли не в буквальном смысле умер на навозной куче. Слава богу, я не дожил до этого. Хотя он ближе всех был мне по стилю, меня же самого называл «старый парик»!
  - А второй, Карл Филипп Эмануэль? Он служит у Фридриха?
  - Да. Я ведь в прошлом году поехал в Берлин именно чтобы с ним повидаться. Он уговорил меня. Вот он - ученый. Трактат написал об игре на клавире [5]. Не так, конечно, как я учил, но все же вроде как с претензией на основательность. Мне не показывал, дождался моей смерти, только потом напечатал вдогонку за Кванцем. Вероятно, боялся, что не одобрю. Что скажу вам? Это берлинская лазурь! А лазурь выцветает! Есть у меня еще сын, Иоганн Кристиан, сейчас ему двенадцать. Мой Кристиан - глупый парень, так что уж он-то наверняка когда-нибудь добьется в жизни счастья. Когда меня уже не будет, он обоснуется в Лондоне и там у него будет все в порядке: будет пользоваться славой, много концертировать, носиться с маленьким Моцартом, когда тот приедет в Лондон.
  - Как вы строги. Ваши оценки несправедливы.
  - Знаете что, занятия музыкой развивают здравый смысл. Казалось бы, вообще музыка нечто эфемерное, а вот, как ни странно, она развивает способность суждения. Это потом, лет через сто после меня, романтики будут закатывать глаза, музицировать в полуобморочном состоянии, а я — я в этом абсолютно уверен - мыслю очень трезво. Да и романтики, эти Листы и Шопены, они на публике впадали в экстаз, а когда сидели за столом и выписывали нотку за ноткой в своих партитурах, - как же без этого?! — были вполне здравомыслящими. Не зря они ко мне благоволили. Лист вон сколько транскрипций сделал моих органных прелюдий и фуг. Это у него здорово получилось - на рояле передать органное звучание. Конечно, рояль все равно не может звучать, как орган, хотя бы потому, что у него струны, а у органа трубы, но распределить на рояле звуковые массы органа — звучание разных его мануалов [6], педали [7], отдельных регистров - это у Листа хорошо получилось. Я-то как раз могу оценить его мастерство как транскриптора.
  Он написал огромное количество транскрипций. Но скажу по секрету, Хаусман, — вы не поверите! - я их написал еще больше. А знаете почему; из любознательности. Мне всегда хотелось самому все играть. Понравились оркестровые концерты Вивальди — я их переложил, причем одни для клавесина, другие для органа. То же самое с концертами герцога Иоганна Эрнста фон Саксен-Веймара (совсем молодой был, умер восемнадцатилетним; жаль, мне он был симпатичен; Маттезон быт прав, когда говорил: «Не каждый день встречаешь вельмож, сочиняющих музыку, которую можно играть»), И еще потому, что часто не хватало времени Ведь здесь мне приходится чуть ли не к каждому воскресенью новую кантату писать. Нужно ведь не только сочинить, но и записать партитуру, расписать партии, разучить все это с оболтусами-учениками школы Св. Фомы. Вот иногда и приходится употреблять что-то ранее написанное и приспосабливать к новым обстоятельствам.

  Помните мой ре-минорный концерт для клавесина и струнных? Так я его использовал для вступления к одной своей церковной кантате и поручил органу. И так я делал сотни - да, да! — сотни раз. Достаточно полистать Шмидера, его каталог моих произведений, который он издал к двухсотлетию моей смерти, так поразишься, сколько у меня транскрипций. Он лучше меня знает, что я написал...
Как мне хотелось бы лично познакомиться с Генделем! Когда-то мы оказались с ним поблизости друг от друга, и я даже посылал Вильгельма Фридемана, чтобы пригласить его к себе, но почему-то не получилось. Это, конечно, музыкант! Один умник в период Берлинской стены[8] сочинил сцены, где мы, будто бы встретившись, что-то обсуждаем[9]. Их даже кое-где ставили[10]. Видевшие спектакль рассказывали, что меня там вывели каким-то придурковатым, глупее Генделя. А ведь нужно было, чтобы мы выглядели по крайней мере равными. Ведь не зря же мы родились в один год, да и операцию на глазах, в результате которой мы оба ослепли окончательно, нам делал один и тот же окулист[11], будь он неладен! Так что получилось как-то несправедливо. Ну а как портрет-то? Можно взглянуть?
  - Продвигается. Вы уже в парике. (Долго рассматривает.)
  - 62 года... Жизнь заканчивается.

Александр МАЙКАПАР

[1] Бах написал по этому случаю канонические вариации на тему рождественского хорала «С высот небесных я схожу» для органа.
[2] 1975.
[3] «Члены [кружка «Collegium musicum»], дающие эти музыкальные концерты, большей частью состоят из здешних господ учащихся, и среди них всегда есть хорошие музыканты, так что, как известно, со временем из них вырастают знаменитые виртуозы. Всякому музыканту позволено публично выступать в этих музыкальных концертах, и по большей части наличествуют также и такие слушатели, которые умеют оценить достоинства умелого музыканта». - Мицлер Л. Музыкальная библиотека. Лейпциг, октябрь 1736. Цит. по кн.: Документы жизни и деятельности Иоганна Себастьяна Баха (далее: ДБ). С. 82. 
[4] "Автограф Нотной тетради Вильгельма Фридемана Баха хранится в библиотеке Йельского университета (США).
[5] См.: Бах К.Ф.Э. Опыт истинного искусства игры на клавире. 1753.
[6] Так на органе называются клавиатуры для рук их может быть несколько.
[7] Ножная клавиатура на органе. В русскоим языке употребляется в единственном числе для обозначения устройства для игры ногами (обычная ошибка считать отдельные клавиши этой клавиатуры педалями; это не велосипед).
[8] Берлинская стена, разделявшая Берлин на
Западный и Восточный, была возведена в 1961
году и демонтирована в 1 989.
[9] Пауль Барц, немецкий драматург, автор пьесы
«Возможная встреча» о вымышленной встрече
Баха и Генделя.
[10] В частности, в Москве, в МХТ им. Чехова.
[11] Доктор Тэйлор.